Валерий Полуновский: «Я бы хотел живого театра»

В ноябре у нас в гостях был Валерий Полуновский, художник-постановщик более 100 спектаклей, доцент кафедры сценографии и сценического костюма РГИСИ и выпускник этого вуза 1988 года, автор учебных программ по рисунку, живописи и станковой композиции и куратор образовательной программы художников-сценографов. Валерий Исаакович посмотрел работы наших студентов этого направления и обсудил вопросы учебного процесса с их преподавателями Анной Поляковой и Екатериной Осколковой, которых когда-то сам учил в родном институте.



Валерий Исаакович, вы учились у Геннадия Петровича Сотникова. Что он вам дал как студенту, художнику, а впоследствии педагогу? В чем была особенность его преподавания?

Он не особенно-то учил ремеслу, он смотрел шире. И глубже. Как ни громко это звучит, но своей задачей Сотников считал посвятить студента в общемировой художественный, культурный контекст, – такова была его неосознанная методика. Скажу честно, я во время обучения долго не мог понять, что именно от нас требуют. Многое дошло до меня уже потом, после института. Между тем Сотников прививал какие-то постулаты, которые в нынешнем театре достаточно редки. Он был не только сценограф, но прежде всего – художник, график, живописец, замечательный рисовальщик. Работу в театре он рассматривал как часть своей художественной практики. Сейчас среди театральных художников умение и желание рисовать, к сожалению, стало большой редкостью. Тому много причин, и это отдельный разговор. Но для меня очень много значат слова Сотникова, сейчас звучащие афоризмами, например: «Думать надо с карандашом в руке». Или его тост: «За благородное искусство рисования!»



По вашему опыту, с какими сложностями обычно приходится иметь дело начинающему театральному художнику?

Сложности есть разного уровня. Сначала неизбежна неуверенность в себе: прав ли ты, хорошо ли задуманное тобой, получится ли оно на сцене так, как задумал… Бывают проблемы производственные: ты еще не научился общаться с мастерами, в чем-то убеждать их, в чем-то с ними соглашаться, и у них учиться. А тебе еще не очень доверяют, потому что ты молодой человек и только пришел в театр… Да и для того, чтобы научиться коммуникации с режиссером, тоже нужно время, это умение редко приходит сразу. Хорошо, когда режиссер тебе доверяет, когда вы близкие друзья, а бывает и не так, и тогда процесс идет непросто. Через это тоже приходится пройти. Но к сотому спектаклю все становится легче и проще. Правда, излишняя уверенность в себе, приходящая с опытом, тоже проблема, – думаю, нужно сохранять в себе ученика всю жизнь. Во всяком случае, я стараюсь работать так.


Вы постоянно сотрудничаете с «Небольшим драматическим театром» – именно благодаря взаимопониманию с его художественным руководителем?

Лев Эренбург – прежде всего, мой давний друг, мы с ним учились на параллельных курсах. И, кстати, вот что я бы очень рекомендовал студентам: знакомиться, дружить и таким образом находить себе единомышленников, да и заодно работодателей. Нужно искать себе режиссеров, дружить с ними, пока вместе учитесь. Это потом очень поможет в театре. Я до сих пор работаю, а прежде всего дружу, с моими бывшими соучениками по институту. Мне с ними и легко, и приятно, и, главное, понятно. В нас до сих пор много общего. А в «НДТ» сейчас уже чаще, чем я, работают мои студенты, которых я к Льву Борисовичу отправляю на практику. Они тоже влюбляются в его театр, зависают в нем и продолжают благополучно работать. Сейчас там моя бывшая студентка делает уже не первый спектакль, чему я очень рад.



Вы в профессии больше тридцати пяти лет. За это время сама технология работы художника в театре сколько-то изменилась или в принципе осталась прежней: тот же карандаш и та же мыслительная деятельность с ним в руке?

Это очень сложный вопрос. Она безусловно изменилась, и я даже не говорю про инструментарий, который обновился кардинальным образом. Изменилось само отношение к этой профессии. В то время, когда я начинал работать, еще не закончился «сценографический бум», время большого интереса к работе художника в театре. Существовали крупные выставки сценографии: Пражская квадриеннале, Рижская триеннале и другие. По всей стране работали очень интересные художники, выделились и корифеи. Были даже периодические издания, посвященные сценографии, печатались альбомы, посвященные художникам театра. Как ни удивительно, но сегодняшний театр до сих пор «переваривает» какие-то эстетические понятия, найденные в 70–80-е годы. Сейчас былого ажиотажа вокруг этой профессии нет. К сожалению, и она пока не повторяет своего былого «взлета». Это очень длинный разговор, и не только о сценографии, а много шире: о театре, о современном искусстве… Дальше могу говорить только о своих личных художественных предпочтениях. Как ни странно, мне сейчас хочется работать «вопреки» существующим тенденциям в театре. Мне претит театр высокотехнологичный, театр излишне богатый или театр, где концепция становится самоцелью. Мне мало интересен театр иммерсивный, театр партиципаторный, театр «site-specific» и так далее. Я бы хотел другого театра. Прежде всего – живого. И, говоря о нашей профессии, проходя на художественных выставках по разделу театра, с грустью смотрю на бесконечные компьютерные картинки. Скучно… Но разговор о влиянии компьютера на нас – это вообще отдельная тема.



Вы сказали, что хотели бы другого театра. Невоплощенные замыслы, которые остаются в эскизах сценографов, – это типичный случай или скорее редкость?

Я не могу говорить за всех, могу только за себя. Я делал то, что делал, но хотел бы, возможно, больше. Иногда хочется обратиться к драматургии, над которой не довелось поработать в театре… А иногда появляются какие-то мысли, скорее формального толка, и под них подберу ту или иную пьесу. Ну и почему бы не зафиксировать эти мысли на бумаге? Вот и получается эскиз несуществующего спектакля. Очень немного я пока работал в музыкальном театре, о чем жалею. А оперу очень люблю. Бывает, посидишь, порисуешь, потом сложишь в папочку. Так и происходит работа над «гипотетическим театром».



По-разному ли вы воспринимаете классическую и современную драматургию, или они для вас одинаково интересны?

Я люблю драматургию, люблю читать пьесы. Как читателю, интересна и современная драматургия, и «проверенная временем». Как художнику, интереснее обращаться к драматургии до ХХ века включительно. В современной (буквально – сегодняшней) драматургии не вижу задач для художника, которые мне были бы интересны. А вот весь ХХ век мне очень интересен – советская драматургия, европейская, американская. Брехта очень ценю; пожалуй, это один из моих любимых драматургов. Весь классический оперный репертуар мне очень интересен. Это не значит, что я за некие архаичные решения, это можно решать и остро. Весь вопрос – как? Я с большим недоверием отношусь к такому распространившемуся за последние десятилетия в театре, а особенно в музыкальном, подходу: «осовременить» материал. Если в 60–70-е годы прошлого века это могло быть замечательным решением, то сейчас стало общим местом. Сейчас смотреть на Амонасро, Онегина и Риголетто, одетых в модные пиджаки из магазина – скучно, а бывает и противно. Но, с другой стороны, не всегда возможно и аутентично одеть персонажа. Музыка такому костюму не соответствует, в другое время написана… Тогда – как? Вот об этом думать мне действительно интересно. Поэтому я люблю преподавать. Ведь преподавание в нашей профессии – тот же самый «гипотетический театр». Мало этого, я в нем работаю чужими руками над пьесами, которые сам выбираю. Здесь я сам себе и продюсер, и режиссер, и постановочная часть; и еще у меня есть студент, которого я учу, чтобы в идеале он придумал решение, устраивающее меня. Вот поэтому каждый семестр я стараюсь давать студентам ту драматургию, которую сам люблю, и обучая их, учусь сам.



У вас был предпросмотр и обсуждение студенческих работ. Что вы можете сказать о своих впечатлениях?

Я бы говорил не о студентах, а скорее о педагогах, потому что результат работы студентов – это результат работы педагогов. Анна Полякова очень последовательно ведет программу института, это у нее получается, и это очень хорошо. Студенты только начали в этом семестре работать над драматургией, и я пока вполне доволен процессом. То, что делает Екатерина Осколкова, меня впечатлило. Она значительно расширяет институтскую программу, дополняя ее своими заданиями и требованиями, очень продуманными и внятными. Я же видел уровень абитуриентов, и вижу, как она их «разгоняет», делает из них «хомо рисующих». Дальше – больше: они с ней очень быстро научились делать анимационные ролики, осваивая для этого разные программы. И в этом виден потенциал для дальнейшего развития. А потрясающие возможности материальной базы калининградского филиала этому прекрасно способствуют.



Кому следует идти в художники театра? На что в себе самом обратить внимание при выборе пути?

Я-то в театр попал совершенно случайно. Просто шел по улице и увидел на двери театра объявление: «Требуются монтировщики декораций». Я не знал, что это значит, но слова мне понравились. А к тому моменту я окончил три курса художественного училища. Захожу в театр, и мне говорят, что им художники-декораторы тоже нужны. «Пойдешь в декораторы?» И пойду, почему нет... В общем, вот так в 17 лет я попал в театр и нигде с тех пор, кроме театра, не работал. Кстати, до этого я в театре ни разу не был. Это был действительно случай, сложиться могло совсем по-другому… Насколько сознательным может быть выбор профессии театрального художника? Не знаю, думаю, что мало кто из сегодняшних абитуриентов хорошо представляет себе будущую профессию. Если говорить о каких-то качествах, которые важны для этой работы, то в идеале надо любить литературу, любить рисовать, конечно же, любить и знать театр. Надо много читать, потому что художник театра – профессия, требующая большой эрудиции, начитанности, грамотности, умения учиться постоянно. Я могу себе представить вдохновенного живописца, ориентирующегося исключительно на свои чувства, но представить себе художника театра без достаточного интеллектуального багажа я не могу.