Юрий Васильков: «Пластика – это мотивированное движение»

На прошлой неделе в Калининград приезжал Юрий Васильков, чтобы продолжить учить наш актерско-режиссерский курс танцу. Юрий Харитонович более 30 лет преподает в РГИСИ на кафедре пластического воспитания, занимается созданием пластической партитуры и хореографии в драматических и оперных спектаклях в российских и европейских театрах, участвовал в создании более 100 спектаклей, за большой вклад в развитие отечественной культуры и искусства и многолетнюю плодотворную деятельность награжден медалью ордена II степени «За заслуги перед Отечеством». Словом, это легендарный хореограф и педагог, разговор с которым о танце вырос в беседу об искусстве, жизни и о жизни в искусстве.

Танцев очень много в нашей жизни – и в ее повседневности, и во всех видах искусства. Зачем человеку танец, почему такая любовь к нему? 

Я могу сказать, как Пабло Пикассо, который страстно любил танцевать. Его спросили: почему вы танцуете? А он ответил: здесь неуместно слово «почему» – я танцую, потому что танцую. 

То есть причина танца – в самом танце. И как давно вы к этому пришли? 

С пяти лет. Детский сад, Дворец пионеров, балетная школа. Одесский оперный театр – в городе, где я родился и вырос. У меня все было благополучно в театре: в предвыпускном классе я уже был в штате и танцевал, у меня были сольные номера в балетах. Но театр закрывался на капитальный ремонт. А мои одноклассники поступили в Ленинград и там остались, потому что у нас два основных педагога были из Вагановки (Академия Русского балета им. А.Я. Вагановой. – Ред.). Я написал письмо другу: можно ли еще одному одесситу приехать? Директор Вагановки разрешил, хотя год уже начался, и меня взяли в класс прекрасного учителя Бориса Яковлевича Брегвадзе. А после учебы остался в Малом оперном театре и 40 лет там проработал: 28 лет танцевал, потом репетировал, был педагогом-хореографом.

А как получилось, что вы стали учить драматических актеров?

Я не собирался в драму идти. Но позвонил Вениамин Михайлович Фильштинский (профессор, заведующий кафедрой актерского искусства РГИСИ. – Ред.). Говорит: Юрочка, я набираю актерский курс, вы его со мной возьмете? Я говорю: в каком смысле, танец преподавать? Нет. А что еще? Говорит, все что шевелится… (Смеется.) Это был первый его набор, откуда вышли Константин Хабенский, Михаил Трухин, Михаил Пореченков, Илья Шакунов и другие. Был очень интересный курс!

Вы работали во многих местах мира, с самыми разными людьми. Кто вспоминается прежде других, с кем было интереснее всего?

Лев Абрамович Додин. Был его знаменитый спектакль «Гаудеамус», с которым мы в девяностые объездили всю Европу и от Бразилии до Новой Зеландии. Конечно, большой опыт общения с Давидом Боровским, сценографом и художником, когда мы вместе оперу ставили в разных европейских городах. И, опять же, Вениамин Михайлович Фильштинский, с которым мы тоже очень много спектаклей сделали. Вениамин Михайлович – это, как я в шутку говорю, «законный брак», остальные все побочные. Не могу не вспомнить выдающегося педагога по речи Валерия Николаевича Галендеева и Ларису Вячеславовну Грачёву, которая вела актерские тренинги на курсе на курсе Фильштинского… Ну, и до сих пор я как педагог продолжаю сотрудничать с Григорием Михайловичем Козловым в его театре «Мастерская» в Петербурге.

Есть ли у вас предпочтения в мировом танце – в его исторических и современных проявлениях?

В этом смысле я придерживаюсь архаичности. Сегодня очень непросто ориентироваться в новомодных направлениях, потому что очень много информационного мусора и дилетантизма. Не имея образования, люди что-то придумывают, объявляют это интенсивом, мастер-классом и прочим. Это влияние коммерческого духа времени. А настоящие базовые вещи, так же как система Станиславского, остаются актуальными до сих пор. Питер Брук, Ежи Гротовский, все говорят, что учились у Станиславского, хотя потом и основали свои театры и школы. Хореографы с мировым именем – Морис Бежар, Джон Ноймайер, Кеннет Макмиллан – тоже, мне кажется, продолжают традицию балетного театра, которая родилась у нас в начале двадцатого века. Серебряный век, авангард, Дягилевские сезоны дали всему миру мощные импульсы для развития, в том числе балетного театра. И он остался режиссерским, суть которого – делать спектакли, а не «балетики».

Вы упомянули «архаику»? Классика танца, «база» – вся архаична. Как это воспринимает современная молодежь?

Я же не говорю, что я архаик. Но тем не менее – даю им основы. А в основе моей программы, как и 30 лет назад, когда я пришел в институт, лежит классический экзерсис. И Мейерхольд, и Станиславский никогда не отрицали на своих курсах так называемую классическую гимнастику, имея в виду классический танец. Мейерхольд на всех режиссерских курсах после физкультуры ставил предмет – значит, он видел в этом какой-то смысл, да? Или, скажем, Станиславский мечтал научить артиста ходить от бедра ногами. А кто сейчас ходит ногами от бедра? Все говорят: ну, конечно, мы ногами ходим. Но посмотреть – кто-то бедрами вихляет, кто-то ходит носом вперед, кто-то животом и так далее. И это все относится к культуре, поскольку физкультура – часть культуры вообще. Любой образ создается при помощи вживания в тело, а жизнь тела познается через танец. Человек танцующий более свободен в сценическом существовании, так воспитывается волевое развитие тела. Если оно не развито, тогда будет просто типаж. А что такое пластика? По-моему, пластика – это мотивированное движение.

Итак, танец – это «все, что движется», в движении – жизнь, и вы всю жизнь в движении. Откуда вы берете энергию?

Ну, если с пяти лет этим заниматься, никуда не денешься. (Смеется.) Когда Пикассо спросили: что вы чувствуете, когда танцуете? Он сказал: любовь. А что еще? Жизнь. А дорого вы за это заплатили? Говорит: плачу до сих пор… Это можно сказать и про меня. Сейчас тоже очень модно танго, потому что танго – особенный жанр танца. Нет этимологически точного понятия, что такое танго, есть версии южноафриканские, южноамериканские, европейские. Но мне нравится, что это танец касания, что это танец вдвоем, и что это борьба – борьба с самим собой, борьба с партнером, но борьба за Гармонию. Это как биологическая формула жизни, где есть борьба, которая создает нечто цельное и личное.