Владимир Разумов: «Люди, одержимые театром»
23.01.2026
В конце прошлого года профессор кафедры театральной техники и технологии РГИСИ Владимир Разумов проводил с нашими студентами занятия по технологии изготовления театральной бутафории. Один из корифеев института, он занимается преподавательской деятельностью с 1969 года, совмещая ее с работой в театре. Владимир Николаевич принимал участие в выпуске более 450 спектаклей и сотрудничал с выдающимися отечественными и зарубежными художниками. Человек-история, обладающий невероятно богатым опытом – как жизненным, так и профессиональным, что навело наш разговор на самые разные темы.
Владимир Николаевич, история вашей жизни позволяет поговорить о многом. Но если посмотреть в самое начало – как в ней появился театр?
Не сразу. И в школе, и по ее окончании я планировал поступать в Академию художеств, но, когда отслужил четыре года на флоте, решил, что еще не готов. Устроился сборщиком на Адмиралтейский судостроительный завод и стал дальше готовиться. А тут в 1963 году объявили дополнительный набор в Театральный институт (ЛГИТМиК, ныне РГИСИ. – Ред.) – и я поступил, чтобы не терять времени даром. И, так сказать, увяз... Потому что еще с ранних школьных лет занимался в кружке Театра кукол во Дворце пионеров, тогда единственном в Ленинграде. Лет с десяти до окончания школы я был там – сначала просто учеником, а потом преподаватели привлекали нас им помогать. Летом иногда не хватало специалистов в пионерских лагерях, и нас отправляли туда руководить всякими кружками. Так я, сам еще пионер, несколько лет подряд вел в лагере кружок кукольного театра. А профессионально работать в театре я начал во время учебы в институте, года с 1964-го. Вот и считайте – сколько это лет…
Шестьдесят. Значит увлечение рисованием и театром с детства дополняли друг друга?
Мы, кружковцы, сами оформляли спектакли, воплощали свои задумки. И мне повезло еще в том, что руководителем кукольного кружка была Нина Васильевна Гигелло, жена Александра Ивановича Гигелло, знаменитого архитектора, который, кстати говоря, был автором перестройки Аничкова дворца в наш Дворец пионеров. Сами творческие работники, они толковых ребят, кто увлекался и стремился дальше, готовили к поступлению в высшую школу. Кто-то потом поступал в Академию художеств, кто-то – в архитектурный техникум и так далее. Они, что называется, принимали в нас участие, готовили к дальнейшей жизни и помимо занятий вывозили в театры. Допустим, в Мариинский театр, где через много лет я работал, первый раз я попал именно с Ниной Васильевной. Она создала такую творческую группу, нас было человек пять ребят, она как-то сняла для нас целую ложу, и мы смотрели спектакль, а потом даже были за кулисами, где нас очень приветливо принимали… А в Театральном институте, когда я там учился, была единая кафедра художников-технологов, мы все проходили рисунок и живопись, занимались одним и тем же. И потом – кому как повезло, кто-то шел руководителем постановочной частью, кто-то шел художником-постановщиком. Тогда выпускников распределяли, и кто хотел работать художником – пожалуйста, поезжай на периферию, где есть такие вакансии. Но срываться из Ленинграда, конечно, не каждому хотелось. Поэтому я стал заведующим постановочной частью Театра Ленинского комсомола и долгое время там проработал.
Вернемся в годы вашей учебы: в этом году будет юбилей Николая Павловича Акимова, одного из ваших учителей. Кем он был для вас и для института?
Николай Павлович стоял у горнила создания нашего факультета. А инициаторами его создания были Вадим Васильевич Базанов и Фёдор Гаврилович Назаров, впоследствии тоже наши преподаватели. Где-то в 1952-53 году они окончили школу-студию МХАТ, приехали в Ленинград и, увидев здесь театральную жизнь, убедились, что в городе практически нет специалистов для воплощения замыслов художников: театров много, а кадров не хватает. И они предложили создать такой факультет в Театральном институте, по образу школы-студии МХАТ, для обучения, так сказать, технического персонала. Но поскольку они были молоды, их никто не знал, нужен был авторитетный единомышленник – и они вышли на Акимова. Николай Павлович согласился принять в этом участие, и под его громким именем наверх пошли всякие документы. Идею одобрили, и в 1954 году состоялся первый набор художников-технологов. Поскольку создавался новый факультет, его преподавателями были все первые величины города: Николай Павлович Акимов, Татьяна Георгиевна Бруни, потом подключился Илья Георгиевич Сегаль, из бутафоров – Вера Соломоновна Варшавская, технические дисциплины читал Евсей Исаевич Голланд, заведующий художественно-постановочной частью ТЮЗа, на территории которого наш институт и располагался. Вот такие первые величины, у которых было чему поучиться и которые с большой готовностью свой опыт нам передавали. Была очень хорошая творческая атмосфера, в конце каждого семестра устраивали выставки, и все наши мэтры обязательно их смотрели и не просто ставили оценки, но давали какие-то советы. Они просто делились своим опытом, подсказывая, как лучше и удобнее решить определенную задачу. То есть были нормальные человеческие отношения, без нотки формальности или пренебрежения. Потому что все они работали в театрах, и мы ходили к ним на монтировки спектаклей, на генеральные репетиции – то есть жили не одним только институтом. А в учебном театре в то время режиссерами были тоже такие мастера, как Товстоногов. Он, опять же, очень хорошо относился к студентам, и нередко, поскольку территория наша была небольшая, мы ходили через учебный театр – если шла репетиция, можно было присесть и посмотреть. На генеральные репетиции нас специально приглашали, освобождали от занятий, поэтому мы смотрели много спектаклей и были в курсе всего происходящего. Кроме всего прочего, здесь те студенты, которые изначально предполагали, что будут художниками, завязывали знакомство с режиссерами, и иногда складывались уже творческие пары, которые вместе работали по окончании института.
Шестидесятые годы, самое начало вашего профессионального пути – какой была тогда театральная жизнь, какие сложности приходилось преодолевать вам, как постановщику, и что вам помогало?
Сложности – самые обычные, потому что все-таки театр в те времена жил на довольно голодном пайке. Трудно было с материалами, трудно было со специалистами. Но, тем не менее, как-то обходились, поскольку театр – это такая организация, которая может существовать самодостаточно, своим мирком. Были свои умельцы. И, конечно, не случайно тогда возник термин «театральный человек» – то есть тот, кто не считается со временем и не считает, сколько ему заплатят. Не то что сейчас. Тогда это было как бы хобби, а за это хобби еще и деньги платили! Вот такие люди, одержимые театром, были особой кастой, они умели выходить из любых сложных положений. Театр Ленинского комсомола, пожалуй, из драматических театров – самая крупная сцена в Ленинграде. Там большое количество декораций, и поэтому, конечно, было довольно тяжело. Иногда ночами приходилось оставаться, потому что не хватало своих кадров, приглашали кого-нибудь со стороны на вечернюю работу, но надо же и самому прийти рассказать, показать, организовать, обеспечить. Смотришь, а время уже такое, что и смысла нет ехать домой, потому что скоро возвращаться. Иногда ставились и особенно сложные спектакли – как, помню, мы с Товстоноговым делали «Вестсайдскую историю». С одной стороны, требования у Товстоногова выше, чем у других режиссеров. Он, может, даже и не требовал, но чувствовалось, что это надо, и никуда не деться. Поэтому приходилось по нескольку дней подряд не приезжать домой. Помню один такой случай. Товстоногов вообще не любил показывать посторонним сырой материал. Генеральную репетицию – пожалуйста, а в этот раз еще довольно сыро, хотя какие-то куски были на сцене в декорациях и костюмах. Ну, я и говорю жене: «Я не могу домой – приезжай ты, покажу, что мы натворили за это время». В зале директор сидит, Товстоногов, все прочие. Товстоногов любил, чтобы на серьезных репетициях все первые величины были рядышком, – если возникла какая-то проблема, тут же решать. И вот я тоже здесь со своими руководителями цехов, как завпост. Директора спрашиваю: «Можно я жену посажу репетицию посмотреть?» – «Не знаю, сейчас командует Товстоногов». Я к нему: «Георгий Александрович, меня несколько дней дома не было, я тут на монтировках, на репетициях ночных и так далее – можно я жену приведу?» – «Да, конечно!» Посадили ее смотреть репетицию… Так что вот и такие сложности бывали. Что касается материалов, сейчас такого давно нет, а раньше существовали ярмарки материального обеспечения. Допустим, на производстве какой-то материал лежит невостребованный – его выставляют на ярмарку: кому-то не хватает, скажем, холстины, а она есть у другого, и здесь можно ее приобрести, или у кого-то есть трос, а нет брусков – идет своего рода бартер. Эти ярмарки выручали в условиях планового обеспечения. Когда на год вперед мы должны были дать заявку на материалы: сколько потребуется бархата, сколько двунитки, холста, тонкостенных труб или досок и так далее. А оказывалось, что иногда нужен другой материал, и тогда начиналась эта купля-продажа, так как театры были довольно тесно связаны. Выручало и то, что практически все были знакомы между собой и могли узнать какие-то производственные подробности, которые обычно не придают огласке. Какие-то могли быть маленькие внутренние секреты, ноу-хау. Допустим, нам нужно какой-то сценический эффект сделать, а его видели в Малом оперном театре. Я, значит, к бутафору, который эффект этот делал: «Расскажи». – «Не расскажу! Возьми меня – я тебе этот эффект выполню». Заключили договор – пришел, сделал. Увидели мы, что там у него за секрет… В общем, специалистов не хватало, но все друг другу помогали. И вот такие полусемейные отношения очень выручали нас.
Ваша творческая молодость пришлась на годы так называемой «оттепели». Какой она вам запомнилась?
Мы как таковой «оттепели» особо не ощутили, потому что нас и до нее никто не угнетал. Видно было, конечно, что идет значительное омоложение. Поскольку после войны кадров было не так много, появлялись новые художники, режиссеры, новые веяния, возникали новые традиции. Вот только в этом плане, может быть, происходил естественный процесс смены поколений. А в принципе «оттепель» на нас не отразилась: мы были слишком маленькие величины, чтобы на нас обращать внимание всяким «вышестоящим организациям». Радостно было, что и город, и пригороды стали восстанавливаться, начинали работать музеи, то есть культурная жизнь была довольно активная. Было много художественных выставок, много спектаклей, потому что театры открывались прежние и появлялись новые. Выпускались, допустим, режиссеры, группа художников, особо, так сказать сплоченных – не хотелось расставаться, и они создавали свои театры, которые брали на государственный баланс. Такие творческие ребята, как правило, все друг друга знали и приглашали из театра в театр. Если в прежние времена было четкое штатное расписание, по которому только свой режиссер мог ставить спектакль, то теперь появилась возможность, так сказать, мигрировать: они друг у друга делали постановки. И вот в этом, возможно, жизнь тогда стала интереснее и разнообразнее.
Вы упомянули про послевоенное восстановление города. А как вы пережили войну?
Война началась, когда мне было всего три года. Отец был кадровый офицер, и он служил как раз на территориях Западной Украины, которые к нам присоединили в 1939 году. Они стояли на самой границе новой территории, западнее Львова, обустраивали там оборонительные сооружения. Сразу за узкой речушкой – уже польская земля, отданная немцам. У меня был старший брат, и мы все вместе с мамой поехали к отцу на лето. Все предполагали, что все-таки война начнется, были перебежчики с сообщениями, да и так чувствовали, что не сможет Германия успокоиться после поражения в Первой мировой войне. Соответственно, были приказы: ни на какие провокации не откликаться, панику не сеять. Все их и выполняли буквально до самого начала войны, когда уже полетели самолеты на Киев… С первыми же взрывами нас эвакуировали. Даже сохранилась справка о том, что 22 июня жена такого-то с сыновьями эвакуированы из зоны военных действий. Все шло на запад, а мы на восток, и путь был довольно трудным. Пока мы добирались, в Ленинград уже было не попасть – отрезали все пути, хотя он еще не был в блокаде. Мы поехали в Костромскую область под город Буй и жили там до конца 1942 года, когда отец прибыл на пополнение в Горький и вызвал нас к себе. В Горьком мы были с ним до конца 1944 года. В том году он умер после ранений, и летом сорок пятого года мы вернулись в Ленинград. Возвращаться было трудно: город закрыт и требовались специальные пропуска. Но поскольку отец занимал довольно высокий чин, нам такой вызов сделали, и мы вернулись на свою квартиру. Квартира, конечно, сохранилась, но ни одного стекла не было. Все было выбито взрывной волной, и, видимо, в первые же недели войны, поскольку окна были зашиты фанерой – значит еще была возможность у жилконтор таким образом не размораживать помещение. Вся мебель сожжена, кроме кровати и дивана, давно отслужившего свое. Мы с братом первое время приоткрывали окна и на подоконниках делали уроки, сидя на чемодане… Так что блокада меня миновала, но Горький тоже бомбили активно, практически каждую ночь прилетали немецкие самолеты, потому что город был промышленный, и войну мы вполне ощутили именно там.
Ну а теперь вернемся в наше время, к учебе в 2026 году. Что бы вы сказали студентам и сотрудникам калининградского филиала?
Скажу откровенно: мы белой завистью завидуем тем условиям, в которых вы сейчас учитесь и работаете. Конечно, вы еще только обживаетесь, и это создает определенные сложности. Но то, что студенты уже занимаются в условиях, достойных не только двадцать первого, но даже и двадцать второго века, – это безусловно здорово! Хотелось бы пожелать, чтобы те трудности, которые связаны с набором квалифицированных специалистов, постепенно решались. Я думаю, когда у вас начнутся первые выпуски, вы сможете своих выпускников привлечь к педагогической деятельности, им самим это может быть интересно. А вашим студентам желаю, так сказать, не задирать нос, использовать полноценно все, чем они в достатке располагают. И, конечно, любое образование предполагает не только прослушивание лекций, но и самостоятельную работу, так что – пусть у них сохраняется творческий интерес к учебе, поскольку это время потом не наверстаешь. Поэтому: учиться, учиться и учиться!
Владимир Николаевич, история вашей жизни позволяет поговорить о многом. Но если посмотреть в самое начало – как в ней появился театр?
Не сразу. И в школе, и по ее окончании я планировал поступать в Академию художеств, но, когда отслужил четыре года на флоте, решил, что еще не готов. Устроился сборщиком на Адмиралтейский судостроительный завод и стал дальше готовиться. А тут в 1963 году объявили дополнительный набор в Театральный институт (ЛГИТМиК, ныне РГИСИ. – Ред.) – и я поступил, чтобы не терять времени даром. И, так сказать, увяз... Потому что еще с ранних школьных лет занимался в кружке Театра кукол во Дворце пионеров, тогда единственном в Ленинграде. Лет с десяти до окончания школы я был там – сначала просто учеником, а потом преподаватели привлекали нас им помогать. Летом иногда не хватало специалистов в пионерских лагерях, и нас отправляли туда руководить всякими кружками. Так я, сам еще пионер, несколько лет подряд вел в лагере кружок кукольного театра. А профессионально работать в театре я начал во время учебы в институте, года с 1964-го. Вот и считайте – сколько это лет…
Шестьдесят. Значит увлечение рисованием и театром с детства дополняли друг друга?
Мы, кружковцы, сами оформляли спектакли, воплощали свои задумки. И мне повезло еще в том, что руководителем кукольного кружка была Нина Васильевна Гигелло, жена Александра Ивановича Гигелло, знаменитого архитектора, который, кстати говоря, был автором перестройки Аничкова дворца в наш Дворец пионеров. Сами творческие работники, они толковых ребят, кто увлекался и стремился дальше, готовили к поступлению в высшую школу. Кто-то потом поступал в Академию художеств, кто-то – в архитектурный техникум и так далее. Они, что называется, принимали в нас участие, готовили к дальнейшей жизни и помимо занятий вывозили в театры. Допустим, в Мариинский театр, где через много лет я работал, первый раз я попал именно с Ниной Васильевной. Она создала такую творческую группу, нас было человек пять ребят, она как-то сняла для нас целую ложу, и мы смотрели спектакль, а потом даже были за кулисами, где нас очень приветливо принимали… А в Театральном институте, когда я там учился, была единая кафедра художников-технологов, мы все проходили рисунок и живопись, занимались одним и тем же. И потом – кому как повезло, кто-то шел руководителем постановочной частью, кто-то шел художником-постановщиком. Тогда выпускников распределяли, и кто хотел работать художником – пожалуйста, поезжай на периферию, где есть такие вакансии. Но срываться из Ленинграда, конечно, не каждому хотелось. Поэтому я стал заведующим постановочной частью Театра Ленинского комсомола и долгое время там проработал.
Вернемся в годы вашей учебы: в этом году будет юбилей Николая Павловича Акимова, одного из ваших учителей. Кем он был для вас и для института?
Николай Павлович стоял у горнила создания нашего факультета. А инициаторами его создания были Вадим Васильевич Базанов и Фёдор Гаврилович Назаров, впоследствии тоже наши преподаватели. Где-то в 1952-53 году они окончили школу-студию МХАТ, приехали в Ленинград и, увидев здесь театральную жизнь, убедились, что в городе практически нет специалистов для воплощения замыслов художников: театров много, а кадров не хватает. И они предложили создать такой факультет в Театральном институте, по образу школы-студии МХАТ, для обучения, так сказать, технического персонала. Но поскольку они были молоды, их никто не знал, нужен был авторитетный единомышленник – и они вышли на Акимова. Николай Павлович согласился принять в этом участие, и под его громким именем наверх пошли всякие документы. Идею одобрили, и в 1954 году состоялся первый набор художников-технологов. Поскольку создавался новый факультет, его преподавателями были все первые величины города: Николай Павлович Акимов, Татьяна Георгиевна Бруни, потом подключился Илья Георгиевич Сегаль, из бутафоров – Вера Соломоновна Варшавская, технические дисциплины читал Евсей Исаевич Голланд, заведующий художественно-постановочной частью ТЮЗа, на территории которого наш институт и располагался. Вот такие первые величины, у которых было чему поучиться и которые с большой готовностью свой опыт нам передавали. Была очень хорошая творческая атмосфера, в конце каждого семестра устраивали выставки, и все наши мэтры обязательно их смотрели и не просто ставили оценки, но давали какие-то советы. Они просто делились своим опытом, подсказывая, как лучше и удобнее решить определенную задачу. То есть были нормальные человеческие отношения, без нотки формальности или пренебрежения. Потому что все они работали в театрах, и мы ходили к ним на монтировки спектаклей, на генеральные репетиции – то есть жили не одним только институтом. А в учебном театре в то время режиссерами были тоже такие мастера, как Товстоногов. Он, опять же, очень хорошо относился к студентам, и нередко, поскольку территория наша была небольшая, мы ходили через учебный театр – если шла репетиция, можно было присесть и посмотреть. На генеральные репетиции нас специально приглашали, освобождали от занятий, поэтому мы смотрели много спектаклей и были в курсе всего происходящего. Кроме всего прочего, здесь те студенты, которые изначально предполагали, что будут художниками, завязывали знакомство с режиссерами, и иногда складывались уже творческие пары, которые вместе работали по окончании института.
Шестидесятые годы, самое начало вашего профессионального пути – какой была тогда театральная жизнь, какие сложности приходилось преодолевать вам, как постановщику, и что вам помогало?
Сложности – самые обычные, потому что все-таки театр в те времена жил на довольно голодном пайке. Трудно было с материалами, трудно было со специалистами. Но, тем не менее, как-то обходились, поскольку театр – это такая организация, которая может существовать самодостаточно, своим мирком. Были свои умельцы. И, конечно, не случайно тогда возник термин «театральный человек» – то есть тот, кто не считается со временем и не считает, сколько ему заплатят. Не то что сейчас. Тогда это было как бы хобби, а за это хобби еще и деньги платили! Вот такие люди, одержимые театром, были особой кастой, они умели выходить из любых сложных положений. Театр Ленинского комсомола, пожалуй, из драматических театров – самая крупная сцена в Ленинграде. Там большое количество декораций, и поэтому, конечно, было довольно тяжело. Иногда ночами приходилось оставаться, потому что не хватало своих кадров, приглашали кого-нибудь со стороны на вечернюю работу, но надо же и самому прийти рассказать, показать, организовать, обеспечить. Смотришь, а время уже такое, что и смысла нет ехать домой, потому что скоро возвращаться. Иногда ставились и особенно сложные спектакли – как, помню, мы с Товстоноговым делали «Вестсайдскую историю». С одной стороны, требования у Товстоногова выше, чем у других режиссеров. Он, может, даже и не требовал, но чувствовалось, что это надо, и никуда не деться. Поэтому приходилось по нескольку дней подряд не приезжать домой. Помню один такой случай. Товстоногов вообще не любил показывать посторонним сырой материал. Генеральную репетицию – пожалуйста, а в этот раз еще довольно сыро, хотя какие-то куски были на сцене в декорациях и костюмах. Ну, я и говорю жене: «Я не могу домой – приезжай ты, покажу, что мы натворили за это время». В зале директор сидит, Товстоногов, все прочие. Товстоногов любил, чтобы на серьезных репетициях все первые величины были рядышком, – если возникла какая-то проблема, тут же решать. И вот я тоже здесь со своими руководителями цехов, как завпост. Директора спрашиваю: «Можно я жену посажу репетицию посмотреть?» – «Не знаю, сейчас командует Товстоногов». Я к нему: «Георгий Александрович, меня несколько дней дома не было, я тут на монтировках, на репетициях ночных и так далее – можно я жену приведу?» – «Да, конечно!» Посадили ее смотреть репетицию… Так что вот и такие сложности бывали. Что касается материалов, сейчас такого давно нет, а раньше существовали ярмарки материального обеспечения. Допустим, на производстве какой-то материал лежит невостребованный – его выставляют на ярмарку: кому-то не хватает, скажем, холстины, а она есть у другого, и здесь можно ее приобрести, или у кого-то есть трос, а нет брусков – идет своего рода бартер. Эти ярмарки выручали в условиях планового обеспечения. Когда на год вперед мы должны были дать заявку на материалы: сколько потребуется бархата, сколько двунитки, холста, тонкостенных труб или досок и так далее. А оказывалось, что иногда нужен другой материал, и тогда начиналась эта купля-продажа, так как театры были довольно тесно связаны. Выручало и то, что практически все были знакомы между собой и могли узнать какие-то производственные подробности, которые обычно не придают огласке. Какие-то могли быть маленькие внутренние секреты, ноу-хау. Допустим, нам нужно какой-то сценический эффект сделать, а его видели в Малом оперном театре. Я, значит, к бутафору, который эффект этот делал: «Расскажи». – «Не расскажу! Возьми меня – я тебе этот эффект выполню». Заключили договор – пришел, сделал. Увидели мы, что там у него за секрет… В общем, специалистов не хватало, но все друг другу помогали. И вот такие полусемейные отношения очень выручали нас.
Ваша творческая молодость пришлась на годы так называемой «оттепели». Какой она вам запомнилась?
Мы как таковой «оттепели» особо не ощутили, потому что нас и до нее никто не угнетал. Видно было, конечно, что идет значительное омоложение. Поскольку после войны кадров было не так много, появлялись новые художники, режиссеры, новые веяния, возникали новые традиции. Вот только в этом плане, может быть, происходил естественный процесс смены поколений. А в принципе «оттепель» на нас не отразилась: мы были слишком маленькие величины, чтобы на нас обращать внимание всяким «вышестоящим организациям». Радостно было, что и город, и пригороды стали восстанавливаться, начинали работать музеи, то есть культурная жизнь была довольно активная. Было много художественных выставок, много спектаклей, потому что театры открывались прежние и появлялись новые. Выпускались, допустим, режиссеры, группа художников, особо, так сказать сплоченных – не хотелось расставаться, и они создавали свои театры, которые брали на государственный баланс. Такие творческие ребята, как правило, все друг друга знали и приглашали из театра в театр. Если в прежние времена было четкое штатное расписание, по которому только свой режиссер мог ставить спектакль, то теперь появилась возможность, так сказать, мигрировать: они друг у друга делали постановки. И вот в этом, возможно, жизнь тогда стала интереснее и разнообразнее.
Вы упомянули про послевоенное восстановление города. А как вы пережили войну?
Война началась, когда мне было всего три года. Отец был кадровый офицер, и он служил как раз на территориях Западной Украины, которые к нам присоединили в 1939 году. Они стояли на самой границе новой территории, западнее Львова, обустраивали там оборонительные сооружения. Сразу за узкой речушкой – уже польская земля, отданная немцам. У меня был старший брат, и мы все вместе с мамой поехали к отцу на лето. Все предполагали, что все-таки война начнется, были перебежчики с сообщениями, да и так чувствовали, что не сможет Германия успокоиться после поражения в Первой мировой войне. Соответственно, были приказы: ни на какие провокации не откликаться, панику не сеять. Все их и выполняли буквально до самого начала войны, когда уже полетели самолеты на Киев… С первыми же взрывами нас эвакуировали. Даже сохранилась справка о том, что 22 июня жена такого-то с сыновьями эвакуированы из зоны военных действий. Все шло на запад, а мы на восток, и путь был довольно трудным. Пока мы добирались, в Ленинград уже было не попасть – отрезали все пути, хотя он еще не был в блокаде. Мы поехали в Костромскую область под город Буй и жили там до конца 1942 года, когда отец прибыл на пополнение в Горький и вызвал нас к себе. В Горьком мы были с ним до конца 1944 года. В том году он умер после ранений, и летом сорок пятого года мы вернулись в Ленинград. Возвращаться было трудно: город закрыт и требовались специальные пропуска. Но поскольку отец занимал довольно высокий чин, нам такой вызов сделали, и мы вернулись на свою квартиру. Квартира, конечно, сохранилась, но ни одного стекла не было. Все было выбито взрывной волной, и, видимо, в первые же недели войны, поскольку окна были зашиты фанерой – значит еще была возможность у жилконтор таким образом не размораживать помещение. Вся мебель сожжена, кроме кровати и дивана, давно отслужившего свое. Мы с братом первое время приоткрывали окна и на подоконниках делали уроки, сидя на чемодане… Так что блокада меня миновала, но Горький тоже бомбили активно, практически каждую ночь прилетали немецкие самолеты, потому что город был промышленный, и войну мы вполне ощутили именно там.
Ну а теперь вернемся в наше время, к учебе в 2026 году. Что бы вы сказали студентам и сотрудникам калининградского филиала?
Скажу откровенно: мы белой завистью завидуем тем условиям, в которых вы сейчас учитесь и работаете. Конечно, вы еще только обживаетесь, и это создает определенные сложности. Но то, что студенты уже занимаются в условиях, достойных не только двадцать первого, но даже и двадцать второго века, – это безусловно здорово! Хотелось бы пожелать, чтобы те трудности, которые связаны с набором квалифицированных специалистов, постепенно решались. Я думаю, когда у вас начнутся первые выпуски, вы сможете своих выпускников привлечь к педагогической деятельности, им самим это может быть интересно. А вашим студентам желаю, так сказать, не задирать нос, использовать полноценно все, чем они в достатке располагают. И, конечно, любое образование предполагает не только прослушивание лекций, но и самостоятельную работу, так что – пусть у них сохраняется творческий интерес к учебе, поскольку это время потом не наверстаешь. Поэтому: учиться, учиться и учиться!
