Вера Курицина: «Нарушая свои же законы»
Первый раз у нас была старший преподаватель кафедры сценографии и сценического костюма РГИСИ Вера Курицина. Со сценографами она провела интенсив по композиции сценического костюма. Вера Геннадьевна больше 20 лет преподает в вузе, который сама окончила в 1988 году. А в качестве художника-постановщика и художника по костюмам она принимала участие в выпуске около 90 спектаклей, четыре из которых – премьеры этого года. О них, об особенностях интенсива, о работе с классикой и немного о жизни вообще поговорили мы с нашей гостьей.
Вера Геннадьевна, прежде всего: как вам у нас?
Мне очень понравилось. И город, и это строительство культурного кластера – потрясающее, и учебный корпус филиала. Классы удобные, дети симпатичные…
И «дети», и наши педагоги отмечают, что у вас своя методика преподавания. В чем ее особенность?
Все приходит незаметно. Так оказалось, что я преподаю давно, и раньше у меня не было никакой методики. Сначала я просто смотрела на студентов и подыгрывала мастеру – смотрела, чего им не хватает, и давала свои семестры. А потом постепенно стала понимать, как это можно объединить. Как можно их, скажем так, раскрутить, чтобы они тебя дальше понимали. Дети всегда разные, каждый набор отличается от другого очень сильно, в том числе уровнем подготовки. И, по идее, на уровне высшего образования мы должны студентов учить не рисовать, а креативно мыслить. Даже, можно сказать, нарушая при этом законы, которые сами себе поставили. Но трудно же человеку, не умеющему рисовать, сражаться с материалами, пытаясь выразить себя. Вот я и придумала некоторые вещи, чтобы им было проще. Я взяла за основу национальный русский костюм. (В принципе, это не изобретение, потому что супрематисты, допустим, тоже вдохновлялись русской культурой.) При огромном разнообразии элементов, деталей одежды, орнаментов и геометрических форм, мы учимся обобщать, видеть силуэт, пятно, вычленять главные формы. Студенты смотрят на картинки и стараются воспроизводить их из монохромных геометрических форм, которые вырезают ножницами из бумаги: круги, треугольники, прямоугольники, трапеции. Я им обычно говорю: «Старайтесь ровно резать руками, кривое само получится». Вот таким образом они создают некий свой максимально выразительный силуэт, над которым дальше мы еще продолжаем работать. Мы добавляем цвет, меняем фон, говорим о том, как растекается пятно, как оно сливается с фоном, что объединяется, что зрительно разъединяется, о контрастах и акцентах и о том, как все это можно конкретизировать.
Звучит как отголосок формального подхода, свойственного питерской школе.
В принципе, так и есть. Это такое формальное обучение, работа с листом и с композицией. Предмет мой, вспомните, называется «композиция сценического костюма»: лист – как видение общих форм. А персональный образ – это дальнейшая работа…
У вас недавно были очередные работы в театре. Какие и в каком качестве вы в них выступали?
Вообще-то, у меня, как и у моих студентов, такое же образование: художник-постановщик – делаю и декорации, и костюмы. В драмтеатре Комсомольска-на-Амуре выпустила «Ромео и Джульетту», а в Котласе – «Маскарад» Лермонтова. И еще в один день этого года было две премьеры о блокаде Ленинграда. На малой сцене «Балтийского дома» мы с Анатолием Праудиным выпустили трогательный спектакль по «Сестре печали» Вадима Шефнера. Я каждый раз, когда прихожу на него, плачу. И я очень довольна, потому что это необычная работа, очень плотная, потребовавшая много сил. И параллельно, тоже к 9 Мая, с режиссером Евгением Зиминым я выпустила совсем другой спектакль в Тверском ТЮЗе. Мы часто с Евгением работаем, а он думает о том, как нужно работать с детьми. И мне тоже интересно, как он пытается аккуратно переосмыслить классику для того, чтобы это было интересно детям, которые сейчас мыслят совершенно по-другому. Спектакль называется «Седьмая симфония» по повести Тамары Цинберг, но это симфония не Шестаковича, а Бетховена. В этой, в общем-то мажорной, симфонии есть одна глубоко трагическая тема, и в соответствии с музыкой Евгений выстроил весь спектакль. Во-первых, как известно, музыке подвластно все, а во-вторых, у нас был потрясающий балетмейстер, Артур Ощепков. Спектакль получился пронзительным. Я там тоже плакала…
Поздравляю вас с этими премьерами. Но продолжим о костюмах. Можете ли вы назвать примеры наиболее оригинальных либо выдающихся работ с костюмом?
Художники с костюмами очень по-разному работают, и часто у них можно чему-то поучиться. Я на самом деле очень люблю костюм Ирины Чередниковой. И студентам все время рекомендую смотреть ее работы, потому что она к каждому материалу относится индивидуально. У нее нет какой-то единой зазубренной манеры в исполнении эскиза, ее костюм всегда максимально выразителен, потому что она прекрасно рисует, временами использует коллаж или другие техники, и никогда – в компьютере. Материалы совершенно разные, работы иногда живописные, иногда черно-белые – все вручную… А если вы имеете в виду самое начало, мирискусников, например, то, конечно же, мы все на них выросли. И, понимаете, всегда есть какое-то увлечение: ты любишь то Билибина, то Бакста, то еще кого-нибудь. А потом тебе вдруг нравятся совсем простые вещи, вот как мне сейчас.
А из ваших работ – какая самая памятная?
Они все памятные… Время движется, и ты вслед за ним. Раньше я, скажем, рисовала костюмы акварелью и гуашью, очень подробно. Потом мне стало интересно рисовать ручкой и карандашом. А сейчас я часто работаю при помощи планшета, так получается быстрее – и с подобием тех же акварели с гуашью. Хотя студентам советую, чтобы не работали в компьютере, потому что это как отдельный материал, очень сложно к нему приноровиться. А «Ромео и Джульетта», конечно, у нас был не исторический спектакль, но как бы «на тему». Сейчас соблюдать историчность не всегда уместно. Трудно представить на сцене трагического Гамлета в его традиционном костюме. Для современного зрителя это – короткие пухлые шортики поверх колготок. Тогда это требует какого-то принципиального режиссерского подхода и какой-то особенно убедительной актерской работы.
Интересно, что вы об этом заговорили. Пару недель назад в таком же вот разговоре Валерий Полуновский заметил, что пренебрежительно относится к нынешней тенденции осовременивать классику. Которая, как я понимаю, и в костюмах проявляется. А вы как на это смотрите?
Я могу сказать, что при этом Валерий Исаакович ни за что не станет делать «Ромео и Джульетту» для детей. Он считает, что это вообще незачем сейчас делать. А я ему говорю: это делать надо затем, что дети – такие же маленькие, им по 14 лет, и они влюбляются. Их переполняют те же самые чувства, что и Ромео с Джульеттой, но они при этом не могут говорить стихами Шекспира. И хорошо, если удастся заставить их услышать, как звучат эти стихи, пусть и в переводе Пастернака. Я собственной дочери говорю: Соня, послушай, как говорила Джульетта, это же прекрасно. Мы с вами, допустим, это знаем, а они нет, и поэтому приходится прибегать к каким-то ухищрениям. Так вот, Полуновский говорит: ну, ты просто переодела их в современное. Но на самом деле – нет, совсем не просто. Я же не просто натянула на актеров тренировочные штаны и выпустила на сцену. Все там на чем-то выращено и как-то взаимосвязано. При этом многое зависит от самих актеров и от жанра. Когда Евгений заговорил про «Ромео и Джульетта», я первым делом спросила: «А у Вас что, есть Джульетта?» Он мне сказал: «Да, она такая клоунесса». Это уже жанр, понимаете? То есть ты цепляешься за любую подобную вещь, чтобы придумать образ. И мы в итоге сделали просто прекрасную Джульетту.
В чем же она была?
Сначала у нас был специальный выход, когда она выглядит как чучело – так Евгению хотелось. Я на нее надела черный балетный купальник, в котором они тренируются, белое трико на ноги и простые балетные тапочки. Такой вот немножко ретро-цирк, хотя она была современной. На голове у нее был огромный розовый бант, шляпка как бант. И она еще надела себе клоунский нос, подыгрывая. Мама ее такую должна была испугаться. Но потом, постепенно, мы придумали, что она взрослеет. Тут за основу мы взяли платье «всех времен и народов» – платье-майку. Самое простое расклешенное платье с вырезом, в котором можно, по идее, все играть. У нее было такое платье для сцены любви, например, вместе с ботинками на толстой подошве. Так она ходила под венец. Причем – в шапке, которую я сама изобрела: трикотажная шапка с красным гребешком. В этом костюме Джульетта сидела и ждала няню с вестями от Ромео. Няня тоже смешная была, в красном платье, такая итальянка, совсем не старая, как принято, и с огромной прической. (Я вдохновлялась, в числе прочего, уличной модой во Флоренции.) То есть такая сцена: Джульетта в красной шапке и ботинках сидит и ждет няню с вестями от Ромео, и тут приходит няня, тоже в красном, – у них получился клоунский дуэт! Вообще, в тексте очень много юмора. Пока все не началось... У нас была довольно абстрактная декорация, просто как «машинки для игры», не будешь же там замки рисовать. Поэтому костюмы рисуют сцену и место действия. А потом Джульетта умирала, конечно, в свадебном платье – очень трогательно, просто как курочка. Вот, собственно, и все.
Скажите, вас не смущает то, что многое сейчас художники делают не вручную, а на компьютере?
Я думаю, что компьютер хорошая штука, когда ты знаешь, чего от него хочешь. Он же обладает огромной памятью. Если ты знаешь, что у него спросить, ты можешь с его помощью найти любое. Но ты должен сначала научиться фильтровать. Вот еще же существует «Пинтерест», и студенты все в нем сидят. То есть ты сначала смотришь исторические картинки, а потом постепенно тебя направляют в «Пинтерест», где ты видишь просто совершенно невероятные фантазии, такую мешанину «на тему». Я их прошу этим не особенно увлекаться, потому что лучше самим пока придумывать и учиться. Иначе эти программы заставляют работать с чужими идеями, на всем готовом, и не развивают ни интеллект, ни мастерство.
Выйдем немного из театра. Меняет ли ваш сценический опыт взгляд на реальность и на человека, который костюмом что-то скрывает, а что-то и показывает? В обычной жизни вы можете определить, что именно он хочет скрыть и что показать?
Я, конечно, не такой опытный психолог, но люблю этим заниматься. Я раньше ездила в метро и представляла себе, откуда тот или иной человек едет и куда. И студентам, кстати, даю такое задание, чтобы они наблюдали и пытались понять человека. Ну, например, едет он из гостей, нарядный, или с работы, уставший, или он едет на дачу. Сейчас, конечно, все одеваются примерно одинаково, но все-таки надо уметь подсмотреть какие-то говорящие детали. И додумать остальное.
Наконец, последнее: жизнь – это костюмированная драма?
Почему же драма? Драма – это грустно, я так не думаю. Может, она скорее комедия или поэзия. Костюмированная поэзия… Мне нравится все. И все, что люди носят. И как это развивается – мне все это интересно.
